ОСНОВНОЕ ОТЛИЧИЕ

Спецвыпуск Xakep, номер #046, стр. 046-120-1

…И, хотя его руки были в крови,

Они светились, как два крыла…

Наутилус Помпилиус. Воздух

Один из символов безысходности – разрушенный мост.

Я живу этим образом уже несколько недель.

Никто и никогда не смог бы сказать, что человек, подобный мне, – оптимистичный, веселый, общительный – сможет стать таким, каким я являюсь теперь.

Мост длиной в вечность. Старый каменный мост, выложенный брусчаткой. Через каждые двадцать метров – ниши со стоящими в них каменными цветами. Где-то внизу – тихое журчание многотонных масс безымянной реки.

Мост выгнут над рекой в виде дуги; его центральная часть выше уровня берегов на несколько метров, поэтому сам мост виден лишь до половины. Когда я подошел к нему и проселочная дорога внезапно стала каменной брусчаткой моста, он был ЦЕЛЫМ. По крайней мере, мое зрение оказалось обмануто на все сто два процента; я осмотрелся по сторонам и сделал первый шаг…

Камни, скользкие после недавно дождя, стучали под моими каблуками глухо и таинственно. С каждым шагом я отдалялся от одного берега и приближался к другому. Уже несколько каменных цветов осталось за спиной; уже видны были самые высокие деревья на том берегу. Я машинально прибавил шагу…

Точно в середине моста отсутствовали три пролета. Шестьдесят метров. Мост был срезан, словно ножом.

Я остановился на самом краю, не веря в происходящее. Опоры моста на противоположной стороне уходили вниз, в темноту, скрываясь в воде. Пальцы рук сами собой сжались в кулаки.

Я смотрел на противоположный берег, такой близкий и такой далекий одновременно. Сложно сказать, о чем я думал тогда. Через несколько минут я понял, что готов шагнуть с моста в реку – словно для того, чтобы проверить, выдержит ли меня воздух. Какие-то остатки здравого смысла оттолкнули меня назад. Я попятился от провала, потом развернулся и пошел обратно.

Вот тогда я и подумал: «Что я делаю не так?..»

* * * * *

Вид из окна был отвратительный – впрочем, как и все вокруг. Какие-то гаражи, сараи, несколько покосившихся мусорных баков с горками дерьма вокруг, два проржавевших кузова от «Москвичей»; вытянутые вдоль колеи посреди двора лужи – мутные, мрачные, не отражающие в себе ничего: ни неба, ни стен; и над этим бардаком через задний двор – яркий свет прожектора, простреливающий все насквозь. Нечеткое пятно луны даже не пыталось с ним бороться.

Даже стекло в окне участвовало в этом ужасающем параде мерзостей, придавая всему какие-то расплывчатые очертания, уродующие все прямые линии, превращая их в непонятные синусоиды. Между рамами валялись осколки разбитого стекла и большая ржавая гайка – какие-то вундеркинды постарались…

Коломенцев скривил губы в усмешке, даже не понимая сам, над чем именно он пытается посмеяться – то ли над жуткой действительностью, то ли над самим собой, погруженным в нее с головой. Отойдя от обшарпанного подоконника на шаг, он осмотрел себя – не первой свежести и далеко не белый халат, стоптанные больничные тапочки (на сменную обувь не хватает денег, пришлось взять у санитарки из хранилища); потом посмотрел на свои руки, мысленно выругался на то, что последнюю перевязку выполнил без перчаток, поленившись их надеть. Следы крови на запястье правой руки (как умудрился залезть в рану!) смутили его.